Дневник писателя. 1876 год.

Ф. М. Достоевский

ДНЕВНИК ПИСАТЕЛЯ

Ежемесячное издание 1876

———————————————————————————-

     

ЯНВАРЬ

ГЛАВА ПЕРВАЯ I. ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ. О БОЛЬШОЙ И МАЛОЙ
МЕДВЕДИЦАХ, О МОЛИТВЕ ВЕЛИКОГО ГЕТЕ И ВООБЩЕ О ДУРНЫХ ПРИВЫЧКАХ

…Хлестаков, по крайней мере, врал-врал у городничего, но всё
же капельку боялся, что вот его возьмут, да и вытолкают из гостиной. Современные
Хлестаковы ничего не боятся и врут с полным спокойствием.

Нынче все с полным спокойствием. Спокойны и, может быть, даже
счастливы. Вряд ли кто дает себе отчет, всякий действует «просто», а это уже
полное счастье. Нынче, как и прежде, все проедены самолюбием, но прежнее
самолюбие входило робко, оглядывалось лихорадочно, вглядывалось в физиономии:
«Так ли я вошел? Так ли я сказал?» Нынче же всякий и прежде всего уверен, входя
куда-нибудь, что всё принадлежит ему одному. Если же не ему, то он даже и не
сердится, а мигом решает дело; не слыхали ли вы про такие записочки:

«Милый папаша, мне двадцать три года, а я еще ничего не сделал;
убежденный, что из меня ничего не выйдет, я решился покончить с жизнью…»

И застреливается. Но тут хоть что-нибудь да понятно: «Для
чего-де и жить, как не для гордости?» А другой посмотрит, походит и застрелится
молча, единственно из-за того, что у него нет денег, чтобы нанять любовницу. Это
уже полное свинство.

Уверяют печатно, что это у них от того, что они много думают.
«Думает-думает про себя, да вдруг где-нибудь и вынырнет, и именно там, где
наметил». Я убежден, напротив, что он вовсе ничего не думает, что он решительно
не в силах составить понятие, до дикости неразвит, и если чего захочет, то
утробно, а не сознательно; просто полное свинство, и вовсе тут нет ничего
либерального.

И при этом ни одного гамлетовского вопроса:

      Но страх, что будет там…

И в этом ужасно много странного. Неужели это безмыслие в
русской природе? Я говорю безмыслие, а не бессмыслие. Ну, не верь, но хоть
помысли. В нашем самоубийце даже и тени подозрения не бывает о том, что он
называется я и есть существо бессмертное. Он даже как будто никогда не слыхал о
том ровно ничего. И, однако, он вовсе и не атеист. Вспомните прежних атеистов:
утратив веру в одно, они тотчас же начинали страстно веровать в другое.
Вспомните страстную веру Дидро, Вольтера… У наших — полное tabula rasa, да и
какой тут Вольтер: просто нет денег, чтобы нанять любовницу, и больше ничего.

Самоубийца Вертер, кончая с жизнью, в последних строках, им
оставленных, жалеет, что не увидит более «прекрасного созвездия Большой
Медведицы», и прощается с ним. О, как сказался в этой черточке только что
начинавшийся тогда Гете! Чем же так дороги были молодому Вертеру эти созвездия?
Тем, что он сознавал, каждый раз созерцая их, что он вовсе не атом и не ничто
перед ними, что вся эта бездна таинственных чудес божиих вовсе не выше его
мысли, не выше его сознания, не выше идеала красоты, заключенного в душе его, а,
стало быть, равна ему и роднит его с бесконечностью бытия… и что за всё
счастие чувствовать эту великую мысль, открывающую ему: кто он? — он обязан лишь
своему лику человеческому.

«Великий Дух, благодарю Тебя за лик человеческий, Тобою данный
мне».

Вот какова должна была быть молитва великого Гете во всю жизнь
его. У нас разбивают этот данный человеку лик совершенно просто и без всяких
этих немецких фокусов, а с Медведицами, не только с Большой, да и с Малой-то,
никто не вздумает попрощаться, а и вздумает, так не станет: очень уж это ему
стыдно будет.

— О чем это вы заговорили? — спросит меня удивленный читатель.

— Я хотел было написать предисловие, потому что нельзя же
совсем без предисловия.

— В таком случае лучше объясните ваше направление, ваши
убеждения, объясните: что вы за человек и как осмелились объявить «Дневник
писателя»?

Но это очень трудно, и я вижу, что я не мастер писать
предисловия. Предисловие, может быть, так же трудно написать, как и письмо. Что
же до либерализма (вместо слова «направление» я уже прямо буду употреблять
слово: «либерализм»), что до либерализма, то всем известный Незнакомец, в одном
из недавних фельетонов своих, говоря о том, как встретила пресса наша новый 1876
год, упоминает, между прочим, не без едкости, что все обошлось достаточно
либерально. Я рад, что он проявил тут едкость. Действительно, либерализм наш
обратился в последнее время повсеместно — или в ремесло или в дурную привычку.
То есть сама по себе это была бы вовсе не дурная привычка, но у нас всё это
как-то так устроилось. И даже странно: либерализм наш, казалось бы, принадлежит
к разряду успокоенных либерализмов; успокоенных и успокоившихся, что, по-моему,
очень уж скверно, ибо квиетизм всего бы меньше, кажется, мог ладить с
либерализмом. И что же, несмотря на такой покой, повсеместно являются
несомненные признаки, что в обществе нашем мало-помалу совершенно исчезает
понимание о том, что либерально, а что вовсе нет, и в этом смысле начинают
сильно сбиваться; есть примеры даже чрезвычайных случаев сбивчивости. Короче,
либералы наши, вместо того чтоб стать свободнее, связали себя либерализмом как
веревками, а потому и я, пользуясь сим любопытным случаем, о подробностях
либерализма моего умолчу. Но вообще скажу, что считаю себя всех либеральнее,
хотя бы по тому одному, что совсем не желаю успокоиваться. Ну вот и довольно об
этом. Что же касается до того, какой я человек, то я бы так о себе выразился:
«Je suis un homme heureux qui n’a pas l’air content», то есть по-русски: «Я
человек счастливый, но — кое-чем недовольный»…

На этом и кончаю предисловие. Да и написал-то его лишь для
формы.

     
II. БУДУЩИЙ РОМАН. ОПЯТЬ
«СЛУЧАЙНОЕ СЕМЕЙСТВО»

В клубе художников была елка и детский бал, и я отправился
посмотреть на детей. Я и прежде всегда смотрел на детей, но теперь
присматриваюсь особенно. Я давно уже поставил себе идеалом написать роман о
русских теперешних детях, ну и конечно о теперешних их отцах, в теперешнем
взаимном их соотношении. Поэма готова и создалась прежде всего, как и всегда
должно быть у романиста. Я возьму отцов и детей по возможности из всех слоев
общества и прослежу за детьми с их самого первого детства.

Когда, полтора года назад, Николай Алексеевич Некрасов
приглашал меня написать роман для «Отечественных записок», я чуть было не начал
тогда моих «Отцов и детей», но удержался, и слава богу: я был не готов. А пока я
написал лишь «Подростка» — эту первую пробу моей мысли. Но тут дитя уже вышло из
детства и появилось лишь неготовым человеком, робко и дерзко желающим поскорее
ступить свой первый шаг в жизни. Я взял душу безгрешную, но уже загаженную
страшною возможностью разврата, раннею ненавистью за ничтожность и «случайность»
свою и тою широкостью, с которою еще целомудренная душа уже допускает
сознательно порок в свои мысли, уже лелеет его в сердце своем, любуется им еще в
стыдливых, но уже дерзких и бурных мечтах своих, — всё это оставленное
единственно на свои силы и на свое разумение, да еще, правда, на бога. Всё это
выкидыши общества, «случайные» члены «случайных» семей.

В газетах все недавно прочли об убийстве мещанки Перовой и об
самоубийстве ее убийцы. Она с ним жила, он был работником в типографии, но
потерял место, она же снимала квартиру и пускала жильцов. Началось несогласие.
Перова просила его ее оставить. Характер убийцы был из новейших: «Не мне, так
никому». Он дал ей слово, что «оставит ее», и варварски зарезал ее ночью,
обдуманно и преднамеренно, а затем зарезался сам. Перова оставила двух детей,
мальчиков 12 и 9 лет, прижитых ею незаконно, но не от убийцы, а еще прежде
знакомства с ним. Она их любила. Оба они были свидетелями, как с вечера он, в
страшной сцене, измучил их мать попреками и довел до обморока, и просили ее не
ходить к нему в комнату, но она пошла.

Газета «Голос» взывает к публике о помощи «несчастным сиротам»,
из коих один, старший, воспитывался в 5-й гимназии, а другой пока жил дома. Вот
опять «случайное семейство», опять дети с мрачным впечатлением в юной душе.
Мрачная картина останется в их душах навеки и может болезненно надорвать юную
гордость еще с тех дней,

      …когда нам новы

      Все впечатленья бытия,

а из того не по силам задачи, раннее страдание самолюбия,
краска ложного стыда за прошлое и глухая, замкнувшаяся в себе ненависть к людям,
и это, может быть, во весь век. Да благословит господь будущее этих неповинных
детей, и пусть не перестают они любить во всю жизнь свою их бедную мать, без
упрека и без стыда за любовь свою. А помочь им надо непременно. На этот счет
общество наше отзывчиво и благородно. Неужели им оставить гимназию, если уж они
начали с гимназии? Старший, говорят, не оставит, и его судьба будто уж устроена,
а младший? Неужто соберут рублей семьдесят или сто, а там и забудут про них?
Спасибо и «Голосу», что напоминает нам о несчастных.

III. ЕЛКА В КЛУБЕ ХУДОЖНИКОВ. ДЕТИ МЫСЛЯЩИЕ И ДЕТИ ОБЛЕГЧАЕМЫЕ.
«ОБЖОРЛИВАЯ МЛАДОСТЬ». ВУЙКИ. ТОЛКАЮЩИЕСЯ ПОДРОСТКИ. ПОТОРОПИВШИЙСЯ МОСКОВСКИЙ
КАПИТАН

Елку и танцы в клубе художников я, конечно, не стану подробно
описывать; всё это было уже давно и в свое время описано, так что я сам прочел с
большим удовольствием в других фельетонах. Скажу лишь, что слишком давно перед
тем нигде не был, ни в одном собрании, и долго жил уединенно.

Сначала танцевали дети, все в прелестных костюмах. Любопытно
проследить, как самые сложные понятия прививаются к ребенку совсем незаметно, и
он, еще не умея связать двух мыслей, великолепно иногда понимает самые глубокие
жизненные вещи. Один ученый немец сказал, что всякий ребенок, достигая первых
трех лет своей жизни, уже приобретает целую треть тех идей и познаний, с
которыми ляжет стариком в могилу. Тут были даже шестилетние дети, но я наверно
знаю, что они уже в совершенстве понимали: почему и зачем они приехали сюда,
разряженные в такие дорогие платьица, а дома ходят замарашками (при теперешних
средствах среднего общества — непременно замарашками). Мало того, они наверно
уже понимают, что так именно и надо, что это вовсе не уклонение, а нормальный
закон природы. Конечно, на словах не выразят; но внутренне знают, а это, однако
же, чрезвычайно сложная мысль.

Из детей мне больше понравились самые маленькие; очень были
милы и развязны. Постарше уже развязны с некоторою дерзостью. Разумеется, всех
развязнее и веселее была будущая средина и бездарность, это уже общий закон:
средина всегда развязна, как в детях, так и в родителях. Более даровитые и
обособленные из детей всегда сдержаннее, или если уж веселы, то с непременной
повадкой вести за собою других и командовать. Жаль еще тоже, что детям теперь
так всё облегчают — не только всякое изучение, всякое приобретение знаний, но
даже игру и игрушки. Чуть только ребенок станет лепетать первые слова, и уже
тотчас же начинают его облегчать. Вся педагогика ушла теперь в заботу об
облегчении. Иногда облегчение вовсе не есть развитие, а, даже напротив, есть
отупление. Две-три мысли, два-три впечатления поглубже выжитые в детстве,
собственным усилием (а если хотите, так и страданием), проведут ребенка гораздо
глубже в жизнь, чем самая облегченная школа, из которой сплошь да рядом выходит
ни то ни сё, ни доброе ни злое, даже и в разврате не развратное, и в добродетели
не добродетельное.

      Что устрицы, пришли? О радость!

      Летит обжорливая младость

      Глотать…

Вот эта-то «обжорливая младость» (единственный дрянной стих у
Пушкина потому, что высказан совсем без иронии, а почти с похвалой) — вот эта-то
обжорливая младость из чего-нибудь да делается же? Скверная младость и
нежелательная, и я уверен, что слишком облегченное воспитание чрезвычайно
способствует ее выделке; а у нас уж как этого добра много!

Девочки все-таки понятнее мальчиков. Почему это девочки, и
почти вплоть до совершеннолетия (но не далее), всегда развитее или кажутся
развитее однолетних с ними мальчиков? Девочки особенно понятны в танцах: так и
прозреваешь в иной будущую «Вуйку», которая ни за что не сумеет выйти замуж,
несмотря на всё желание. Вуйками я называю тех девиц, которые до тридцати почти
лет отвечают вам: вуй да нон. Зато есть и такие, которые, о сю пору видно,
весьма скоро выйдут замуж, тотчас как пожелают.

Но еще циничнее, по-моему, одевать на танцы чуть не взрослую
девочку всё еще в детский костюм; право нехорошо. Иные из этих девочек так и
остались танцевать с большими, в коротеньких платьицах и с открытыми ножками,
когда в полночь кончился детский бал и пустились в пляс родители.

Но мне всё чрезвычайно нравилось, и если бы только не толкались
подростки, то всё обошлось бы к полному удовольствию. В самом деле, взрослые все
празднично и изящно вежливы, а подростки (не дети, а подростки, будущие молодые
люди, в разных мундирчиках, и которых была тьма) — толкаются нестерпимо, не
извиняясь и проходя мимо с полным правом. Меня толкнули раз пятьдесят; может
быть, их так тому и учат для развития в них развязности. Тем не менее мне всё
нравилось, с долгой отвычки, несмотря даже на страшную духоту, на электрические
солнца и на неистовые командные крики балетного распорядителя танцев.

Я взял на днях один номер «Петербургской газеты» и в нем прочел
корреспонденцию из Москвы о скандалах на праздниках в дворянском собрании, в
артистическом кружке, в театре, в маскараде и проч. Если только верить
корреспонденту (ибо корреспондент, возвещая о пороке, мог с намерением умолчать
о добродетели), то общество наше никогда еще не было ближе к скандалу, как
теперь. И странно: отчего это, еще с самого моего детства, и во всю мою жизнь,
чуть только я попадал в большое праздничное собрание русских людей, тотчас
всегда мне начинало казаться, что это они только так, а вдруг возьмут, встанут и
сделают дебош, совсем как у себя дома. Мысль нелепая и фантастическая, — и как я
стыдился и упрекал себя за эту мысль еще в детстве! Мысль, не выдерживающая ни
малейшей критики. О, конечно, купцы и капитаны, о которых рассказывает правдивый
корреспондент (я ему вполне верю), и прежде были и всегда были, это тип
неумирающий; но всё же они более боялись и скрывали чувства, а теперь, нет-нет,
и вдруг прорвется, на самую середину, такой господин, который считает себя
совсем уже в новом праве. И бесспорно, что в последние двадцать лет даже ужасно
много русских людей вдруг вообразили себе почему-то, что они получили полное
право на бесчестье, и что это теперь уже хорошо, и что их за это теперь уже
похвалят, а не выведут. С другой стороны, я понимаю и то, что чрезвычайно
приятно (о, многим, многим!) встать посреди собрания, где всё кругом, дамы,
кавалеры и даже начальство так сладки в речах, так учтивы и равны со всеми, что
как будто и в самом деле в Европе, — встать посреди этих европейцев и вдруг
что-нибудь гаркнуть на чистейшем национальном наречии, — свиснуть кому-нибудь
оплеуху, отмочить пакость девушке и вообще тут же среди залы нагадить: «Вот,
дескать, вам за двухсотлетний европеизм, а мы вот они, все как были, никуда не
исчезли!» Это приятно. Но всё же дикарь ошибется: его не признают и выведут. Кто
вывед